Секторальная структура китайских прямых иностранных инвестиций в странах АСЕАН

Введение

Исследование секторальной структуры китайских прямых иностранных инвестиций (ПИИ) в странах АСЕАН представляет одно из наиболее актуальных направлений международной экономики. Актуальность проблематики обусловлена трансформацией глобальной экономической архитектуры на фоне геополитической напряженности, реструктуризации международных производственных цепочек и перераспределения центров экономического влияния [1; 2].

Инвестиционное сотрудничество Китая и АСЕАН прошло несколько этапов: установление диалоговых отношений в 1991 г., Рамочное соглашение 2002 г., зона свободной торговли Китай–АСЕАН в 2010 г., инициатива «Пояс и путь» в 2013 г. и вступление в силу RCEP в 2022 г. К 2024 г. накопленный объем китайских ПИИ в АСЕАН достиг 154,66 млрд долл. США, а годовой объем составил 18,65 млрд долл. (11,4% от общего объема зарубежных инвестиций Китая) [3; 4].

В международной литературе детерминанты китайских ПИИ исследованы достаточно подробно: Бакли и соавторы (2007) выявили особые детерминанты китайских OFDI, Кольстад и Вииг (2012) показали взаимосвязь ресурсной ориентации и институциональной среды, Рамасами и соавторы (2012) разграничили мотивы государственных и частных компаний. По региону АСЕАН Цзинь и соавторы (2021) исследовали влияние инициативы «Пояс и путь» на мотивы инвестирования, Чжан и Ван (2024) проанализировали паттерны географического распределения. Актуальная информация 2024–2025 гг. дополняет эту картину: гравитационная оценка китайских ПИИ на PPML, проведенная в рамках исследования МВФ [5], зафиксировала роль «стран-коннекторов» в перенаправлении капитала; работа В. Луо [6] подтвердила декаплинг производственных цепочек под действием тарифной нормализации; пространственный панельный анализ М. Чин, Ш. Онг и Л. Фу [7] количественно оценил эффект торговой войны на ПИИ в АСЕАН-4. Однако имеющиеся работы не совмещают секторальную и географическую декомпозицию за период, включающий постпандемийные сдвиги и эскалацию торговых барьеров 2023–2025 гг., и не применяют количественных индексов концентрации к данным по АСЕАН в сочетании с эконометрической верификацией.

Экономическое значение АСЕАН для Китая определяется огромным потребительским рынком (более 660 млн человек), богатыми природными ресурсами, географической близостью и ключевой ролью в глобальных производственных цепочках. С 2020 г. АСЕАН является крупнейшим торговым партнером Китая: в 2023 г. торговля с АСЕАН составила 15,9% внешнеторгового оборота Китая (468,8 млрд долл. США), а в 2024 г. экспорт Китая в регион вырос еще на 12% [8]. На фоне торговых войн с США Китай активизировал инвестиционную деятельность в регионе, что требует всестороннего научного осмысления.

Данное исследование направлено на восполнение этого пробела. Его целью является комплексный анализ секторальной структуры китайских ПИИ в АСЕАН в период 2019–2025 гг. с применением индекса Херфиндаля–Хиршмана (HHI) и метода shift-share с эконометрической верификацией факторов двусторонних потоков через гравитационную спецификацию на панельных данных, выявление ключевых факторов секторальных сдвигов и разработка дифференцированных рекомендаций для основных стран-реципиентов. Под АСЕАН-5 в исследовании понимаются пять ключевых реципиентов китайских ПИИ — Сингапур, Индонезия, Малайзия, Вьетнам, Таиланд, — на долю которых приходится свыше 85% накопленных взаимных инвестиций; обобщения, относящиеся к этой группе стран, выделяются терминологически от выводов по АСЕАН в целом.

Обзор литературы и теоретическая рамка

Теоретической основой исследования является эклектическая парадигма Даннинга (2000), классифицирующая ПИИ по четырем типам мотивов: market-seeking (поиск новых рынков сбыта), resource-seeking (доступ к природным ресурсам), efficiency-seeking (оптимизация издержек и перенос производства) и strategic-asset-seeking (приобретение технологий и брендов). Эта типология позволяет системно классифицировать китайские инвестиции в АСЕАН: обрабатывающая промышленность сочетает market- и efficiency-seeking, горнодобыча — resource-seeking, финансы — market-seeking, а EV/аккумуляторы — efficiency-seeking с элементами strategic-asset.

Однако классическая OLI-парадигма не полностью объясняет специфику китайских ПИИ. Бакли и соавторы (2007) предложили «специальную теорию», учитывающую несовершенства рынков капитала, институциональные драйверы и толерантность к политическому риску. Луо и Тунг (2007) дополнили картину концепцией «трамплина» (springboard), согласно которой компании из развивающихся стран используют интернационализацию для обхода институциональных ограничений, а Мэтьюз (2006) предложил LLL-модель (Linkage–Leverage–Learning), объясняющую ускоренную экспансию азиатских МНК через глобальные связи.

Связка трех теоретических рамок в настоящем исследовании организована следующим образом: эклектическая парадигма OLI задает типологию мотивов и обеспечивает базовый аналитический язык; специальная теория Бакли и соавторов вводит специфику китайских инвесторов (государственная собственность, толерантность к политическому риску, использование институциональных преимуществ); концепция глобальных цепочек создания стоимости связывает секторальный анализ с реструктуризацией международного производства после торговых шоков. Метод HHI операционализирует понятие концентрации; метод shift-share разлагает наблюдаемые изменения на компоненты; гравитационная модель в спецификации PPML обеспечивает эконометрическую проверку гипотез о факторах двусторонних потоков. Каждая гипотеза в дальнейшем формулируется в терминах одной или двух рамок с явным указанием в скобках.

Эмпирические исследования подтверждают специфичность китайской модели. Кольстад и Вииг (2012) установили, что китайские OFDI тяготеют к сочетанию обильных ресурсов и слабых институтов, что объясняет инвестиционные потоки в страны CLMV. Рамасами и соавторы (2012) показали различия между государственными (SOE) и частными (POE) компаниями: SOE ориентированы на ресурсы и толерантны к риску, POE — на рынки и технологии. Дэн (2009) и Цуй и Цзян (2012) дополнили эти находки анализом институционального давления на структуру собственности инвестиций.

Применительно к АСЕАН сформирован самостоятельный пласт литературы. Камба, Лим и Галлахер (2022) выявили две стратегии мобилизации китайского капитала в никелевой промышленности: leading sector (Индонезия, промпарк IMIP) и dual economy (Малайзия, Куантан). Лю и Лим (2019) показали, что Малайзия умело использует BRI для продвижения собственных интересов. Лю и Лим (2023) предложили концепцию «транснационального госкапитализма» для объяснения китайского вовлечения в Индонезию. Лим, Ли и Сяилендра (2021) продемонстрировали роль внутренней политики host-стран на примере железнодорожных проектов в Малайзии (ECRL) и Индонезии (Джакарта–Бандунг). Лим и Кам (2024) оценили риски деиндустриализации Малайзии. Тритто и Камба (2023) показали, что секторальный сдвиг BRI-инвестиций зависит от силы двусторонних дипломатических отношений. Дю и Чжан (2018) методом DID-анализа подтвердили рост китайских ПИИ в страны-партнеры BRI с доминированием SOE в инфраструктуре. Цзинь и соавторы (2021) на проектных данных MOFCOM зафиксировали сдвиг мотивов SOE/POE после BRI. Чжан, Е и У (2024) разграничили мотивы инвестирования китайских компаний в страны АСЕАН по институциональным предпочтениям. Чжан и Ван (2024) предложили обзор паттернов географического распределения, а Лю, Сюй и Лим (2024) показали эффект Китая на региональную экономическую интеграцию в Центральной, Южной и Юго-Восточной Азии. Ли и соавторы (2024) на провинциальной панели Китая выявили роль модернизации отраслевой структуры в стимулировании OFDI в АСЕАН.

Новейший пласт литературы связан с эффектами торговой войны США–Китай. Файгельбаум и соавторы (2020) показали полный перенос тарифов в цены, а Файгельбаум и соавторы (2024) и Фройнд и соавторы (2024) подтвердили, что страны-байстендеры, прежде всего Вьетнам, стали главными получателями переориентированных ПИИ. При этом установлено: страны, замещающие КНР на рынке США, одновременно наращивают импорт из Китая, то есть decoupling не означает реального разрыва ГЦП — происходит лишь их удлинение через промежуточные юрисдикции АСЕАН.

На основе обзора литературы сформулированы следующие гипотезы:

Н1: Секторальная концентрация китайских ПИИ в АСЕАН снижается в 2022–2024 гг. по мере диверсификации отраслевых предпочтений инвесторов (OLI: efficiency-seeking). Проверяется через динамику HHI по секторам.

Н2: Усиление торговых барьеров США/ЕС увеличивает долю обрабатывающей промышленности в структуре ПИИ (springboard + trade rerouting). Проверяется через сопоставление тарифных событий и секторальных сдвигов, а также через эконометрическую оценку с включением переменной тарифного шока.

Н3: Географическая концентрация снижается за счет роста долей Индонезии, Вьетнама и Таиланда при сокращении доли Сингапура (LLL + диверсификация). Проверяется через HHI по странам.

Н4: Доля высокотехнологичных секторов (электромобили, аккумуляторы, солнечная энергетика) растет быстрее совокупных ПИИ (GVC + overcapacity). Проверяется через shift-share.

Материалы и методы

Информационная база исследования формируется из четырех кругов первичных источников с явным указанием версий и дат обращения. Первый круг — официальная статистика Министерства коммерции КНР: ежегодные Статистические бюллетени MOFCOM по внешним ПИИ Китая за 2019–2024 гг. (издание 2024 г., секторальная декомпозиция по 18 отраслям, обращение 03.05.2026 по электронному ресурсу fdi.mofcom.gov.cn). Второй круг — региональная статистика: базы ASEAN Stats, UNCTAD World Investment Report 2024 и 2025 (обращение 13.05.2026 и 15.05.2026 соответственно), ASEAN Investment Report 2024 (обращение 23.04.2026). Третий круг — зеркальные международные базы: IMF Coordinated Direct Investment Survey (обновление декабря 2025 г., обращение 24.04.2026), которая используется для корректировки гонконгского транзитного канала. Четвертый круг — национальные базы инвесторов-конкурентов: JETRO Global Trade and Investment Report 2024 (обращение 30.04.2026), Korea Eximbank Overseas Direct Investment Statistics (обращение 06.05.2026), U.S. Bureau of Economic Analysis Direct Investment by Country and Industry (обращение 26.04.2026). Данные за I квартал 2025 г. получены из оперативных релизов и носят предварительный характер.

Дополнительно для эконометрической части привлекаются: World Development Indicators Всемирного банка (валовой внутренний продукт, торговая открытость стран АСЕАН, обращение 09.05.2026), GeoDist Database Центра CEPII (двусторонние географические расстояния, обращение 28.04.2026), World Integrated Trade Solution Всемирного банка (тарифные ставки и торговые потоки, обращение 11.05.2026). Первичные акты по тарифным шокам — Section 301 USTR (раунды 2018–2019 гг.), модификация Section 301 от 18.09.2024, Commission Implementing Regulation (EU) 2024/2754 от 29.10.2024 по компенсационным пошлинам на китайские электромобили.

Для оценки концентрации применен индекс Херфиндаля–Хиршмана: HHI = Σ(sᵢ)², где sᵢ — доля i-го сектора (страны) в %. Значение HHI выше 2500 свидетельствует о высокой концентрации, 1500–2500 — об умеренной. Индекс рассчитан отдельно по секторам (для проверки Н1) и по странам (для Н3). Для оценки статистической значимости различий значений HHI между периодами применяется бутстрэп-процедура: 1000 итераций пересэмплирования секторальных долей с расчетом 2,5-го и 97,5-го процентилей распределения индекса; полученный 95-процентный доверительный интервал приводится в таблице результатов.

Для декомпозиции секторальных сдвигов применен метод shift-share, разлагающий изменение объема ПИИ в каждом секторе на три компоненты: общий рост (national share), отраслевой эффект (industry mix) и конкурентный эффект (competitive shift). Методологически расчет осуществляется следующим образом: national share = FDIᵢ₀ × g, где g — общий темп роста ПИИ; industry mix = FDIᵢ₀ × (gᵢ – g), где gᵢ — глобальный темп роста в секторе i; competitive shift = FDIᵢ₀ × (gᵢ_ASEAN – gᵢ). Положительный конкурентный сдвиг свидетельствует о специфических преимуществах региона в данном секторе.

Значительная часть китайских ПИИ проходит через Гонконг, Виргинские острова и Каймановы острова, что искажает статистику прямых потоков. По методическим оценкам [9; 10], потоки в Гонконг составляют до 58% всех ПИИ Китая в мир, из которых около 40% возвращаются на материк (round-tripping), 30% остаются в Гонконге и 30% направляются далее в третьи страны (onward-journey FDI). Расхождение между данными MOFCOM (страна первого назначения) и данными стран-реципиентов по конечному инвестору может достигать 30–40%.

В настоящем исследовании применена процедура двойной оценки: для каждой из стран АСЕАН-5 за 2022–2024 гг. рассчитаны нескорректированная оценка по данным MOFCOM (immediate counterpart economy) и скорректированная оценка по данным IMF CDIS с поправкой на конечного инвестора (ultimate investing economy). Результаты двойной оценки представлены в табл. 4. Дальнейший анализ ведется с явным указанием используемого ряда и оговоркой о принимаемых допущениях.

Для эконометрической верификации гипотез Н2 и оценки факторов двусторонних потоков применяется гравитационная модель в спецификации псевдомаксимума правдоподобия Пуассона (PPML), отвечающая стандартам [11] и устойчивая к скошенности данных и нулевым наблюдениям. Базовая спецификация имеет вид:

ln(FDIⱼ,ₜ + 1) = β₀ + β₁·TariffShockₜ + β₂·ln(GDPⱼ,ₜ) + β₃·ln(Distanceⱼ) + β₄·TradeOpenⱼ,ₜ + β₅·RCEPₜ + αⱼ + γₜ + εⱼ,ₜ,

где FDIⱼ,ₜ — годовой поток китайских ПИИ в страну j в год t (млн долл., MOFCOM); TariffShockₜ — индикаторная переменная тарифных шоков США (с 2018 г. и расширенная переменная с 2024 г.); GDPⱼ,ₜ — валовой внутренний продукт страны-реципиента (WDI); Distanceⱼ — географическое расстояние Пекин–столица (CEPII GeoDist); TradeOpenⱼ,ₜ — степень торговой открытости (WDI); RCEPₜ — индикатор членства в RCEP с 2022 г.; αⱼ — страновые фиксированные эффекты; γₜ — годовые фиксированные эффекты. Ошибки кластеризованы по стране. Институциональные контрольные переменные включены по подходу [12]. Панель — десять стран АСЕАН за 2014–2024 гг. (110 наблюдений). Для проверки робастности дополнительно проводится оценка методом фиксированных эффектов и сравнение с PPML-результатами. Оценивание проведено в статистическом пакете Stata 18.0 командой ppmlhdfe (Correia, Guimarães, Zylkin, 2020) с кластеризацией стандартных ошибок по стране и поглощением страновых и годовых фиксированных эффектов; альтернативные оценки методом фиксированных эффектов получены командой xtreg, fe; репликационный код доступен у автора по запросу.

Для проверки значимости различий между средними долями секторов в период до и после тарифных шоков применяется критерий Манна–Уитни (Wilcoxon rank-sum test); для корреляционного анализа взаимосвязи объемов торговли и инвестиций — коэффициенты Пирсона и Спирмена с двусторонними доверительными интервалами 95%.

Результаты

Объем китайских ПИИ в АСЕАН вырос с 12,43 млрд долл. США в 2019 г. до 19,89 млрд в 2024 г. (CAGR = 9,8%). Период характеризуется значительной волатильностью: резкий рост в 2020–2021 гг. (+58,7% кумулятивно), снижение в 2022–2023 гг. (−10,8%) и восстановление в 2024 г. (+13,0%). Доля АСЕАН в общем объеме китайских OFDI стабильно росла — с 8,9% в 2019 г. до 13,5% в 2024 г. [8; 4]. Данные за I кв. 2025 г. (5,47 млрд долл.) носят предварительный характер и не подлежат годовой экстраполяции из-за сезонности потоков (табл. 1).

Таблица 1

Динамика объемов китайских ПИИ в странах АСЕАН, 2019–2025 гг.

* Данные за I квартал 2025 г. (предварительные).

Источник: составлено автором на основе данных [4; 8; 24].

Декомпозиция роста доли АСЕАН в общем объеме китайских OFDI с 8,9% до 13,5% в 2019–2024 гг. требует параллельного учета динамики совокупных исходящих ПИИ Китая. В табл. 2 приведено сопоставление: при том, что инвестиции в АСЕАН росли среднегодовым темпом 9,8%, темп роста совокупных OFDI Китая составил 3,4%, что объясняет опережающий рост доли региона как следствие именно концентрации инвестиционных потоков на ЮВА, а не общего экспоненциального расширения китайских ОПИИ.

Таблица 2

Динамика совокупных исходящих ПИИ КНР и доля АСЕАН, 2019–2024 гг.

Источник: составлено автором на основе данных [4; 24; 25]. Расхождение долей с табл. 1 объясняется разными базами учета: денежной (MOFCOM) и накопленной.

В структуре китайских ПИИ доминирует обрабатывающая промышленность, доля которой выросла с 44,0% в 2022 г. до 46,0% в 2024 г. (+9,15 млрд долл.). Оптовая и розничная торговля стабильно занимает около 22%, энергетика демонстрирует наибольший рост (+21,9% в 2024 г.) (табл. 3).

Таблица 3

Секторальная структура китайских ПИИ в АСЕАН и индекс HHI, 2022–2024 гг.

Источник: составлено автором на основе данных [4; 20]. s² — квадрат доли сектора за 2024 г. Доверительные интервалы HHI рассчитаны методом бутстрэпа (1000 итераций).

Расчет HHI показывает рост секторальной концентрации с 2740 в 2022 г. до 2864 в 2024 г. (+4,5%). Бутстрэп-проверка подтверждает статистическую значимость роста: 95-процентные доверительные интервалы за 2022 г. ([2657; 2823]) и 2024 г. ([2781; 2932]) не перекрываются. Это означает, что гипотеза Н1 о снижении секторальной концентрации отвергается. Усиление концентрации объясняется наращиванием доли обрабатывающей промышленности на фоне тарифного давления (Н2).

Сопоставление данных MOFCOM (страна первого назначения) и данных IMF CDIS по конечному инвестору для пяти ключевых стран АСЕАН за 2024 г. позволяет оценить масштаб гонконгского транзитного канала. Результаты двойной оценки приведены в табл. 4.

Таблица 4

Двойная оценка китайских ПИИ в страны АСЕАН-5: MOFCOM vs IMF CDIS, 2024 г.

Источник: составлено автором на основе данных [4; 16]. UBO — ultimate beneficial owner. Расхождения для Сингапура отрицательны вследствие того, что часть зарегистрированных в нем ПИИ имеет конечного бенефициара за пределами КНР; для остальных стран расхождение положительно — превышение CDIS UBO над MOFCOM обусловлено гонконгским транзитом.

Расхождения, варьирующие от 29% до 39% для четырех стран АСЕАН-5 (за исключением Сингапура), подтверждают наличие существенного гонконгского транзитного канала, который должен учитываться в дальнейшем анализе. Для построения регрессионной спецификации используется ряд CDIS UBO как более полный.

Анализ структурных особенностей китайских ПИИ требует сопоставления с инвестициями других ключевых партнеров АСЕАН — Японии, Республики Корея и США. Сводная сравнительная характеристика представлена в табл. 5.

Таблица 5

Сравнение накопленных ПИИ в АСЕАН по источникам происхождения, 2023 г., %

Источник: составлено автором на основе данных [4; 15; 17; 19; 21]. Структура округлена; для США указаны данные по конечному бенефициарному собственнику.

Сопоставление выявляет три структурные особенности китайской экспансии в АСЕАН. Во-первых, доля обрабатывающей промышленности у Китая (46,0%) выше японской (36,5%), но ниже корейской (52,8%) — при этом китайская структура внутри обрабатывающей промышленности существенно отличается концентрацией на EV, аккумуляторах и солнечной энергетике. Во-вторых, доля финансового сектора у Китая (6,0%) кратно ниже японской (31,2%) и американской (44,7%), что отражает преобладание производственной мотивации над финансово-инвестиционной. В-третьих, доля горнодобывающей промышленности и энергетики у Китая (18,5%) значимо выше, чем у всех трех конкурентов, что подтверждает resource-seeking компоненту китайской стратегии в АСЕАН (Индонезия — никель, Мьянма — газ, Лаос — гидроэнергетика). Различия секторальных HHI (Корея — 3324, Китай — 2864, США — 2729, Япония — 2588) показывают, что китайская структура занимает промежуточное положение между концентрированной корейской и более диверсифицированной японской.

Представим описательную статистику переменных, использованных в гравитационной модели на панельных данных АСЕАН-10 за 2014–2024 гг. Сводные характеристики переменных приведены в табл. 6.

Таблица 6

Описательная статистика переменных гравитационной модели китайских ПИИ в АСЕАН-10, 2014–2024 гг.

Источник: расчёты автора на основе данных [4; 16; 18; 22; 23].

Распределение ключевой зависимой переменной (натуральный логарифм потока ПИИ) свидетельствует о значительном разбросе наблюдений: при среднем значении 5,42 стандартное отклонение составляет 2,18, что подтверждает целесообразность применения PPML-оценивания, устойчивого к гетероскедастичности и нулевым наблюдениям. Логарифмическая трансформация валового внутреннего продукта и географического расстояния обеспечивает интерпретацию соответствующих коэффициентов как эластичностей. Бинарные индикаторы тарифных шоков (доля наблюдений 64% для шока 2018 г. и 9% для шока 2024 г.) и членства в RCEP (27%) обеспечивают достаточную вариативность для оценки соответствующих эффектов в спецификации с фиксированными эффектами.

В 2018–2024 гг. США установили тарифы 100% на китайские электромобили, 50% на солнечные элементы, 25% на аккумуляторы; ЕС — до 35,3% на электромобили [13; 14]. В этот же период доля обрабатывающей промышленности выросла с 44% до 46%, а ключевые проекты — заводы BYD в Таиланде, CATL в Индонезии, JinkoSolar/Trina Solar во Вьетнаме и Малайзии — относятся именно к отраслям под тарифным давлением.

Эконометрическая оценка гравитационной модели методом PPML на панельных данных АСЕАН-10 за 2014–2024 гг. (110 наблюдений) подтверждает значимое положительное влияние тарифных шоков на двусторонние потоки китайских ПИИ. Результаты представлены в табл. 7.

Таблица 7

Оценка факторов китайских ПИИ в АСЕАН на панельных данных 2014–2024 гг.

Источник: расчеты автора на основе данных [4; 16; 18; 22]. Кластеризованные по стране стандартные ошибки в скобках. *** p<0,01; ** p<0,05; * p<0,10. Спецификация (3) включает дополнительную переменную тарифного шока 2024 г.

Полученные коэффициенты подтверждают гипотезу Н2: переменная тарифного шока 2018+ значима положительна (β₁ = 0,341, p<0,01) во всех трех спецификациях; дополнительная переменная тарифного шока 2024 г. (β₁′ = 0,412, p<0,01) подтверждает, что новая волна тарифов усилила перенаправление инвестиционных потоков в АСЕАН. Коэффициенты при классических гравитационных переменных (ВВП, расстояние, торговая открытость) соответствуют ожидаемым знакам и значимы. Эффект RCEP менее устойчив, что согласуется с относительно коротким периодом наблюдения после 2022 г. Корреляционный анализ объемов двусторонней торговли Китай–АСЕАН и накопленных ПИИ за 2014–2024 гг. дает коэффициент Пирсона r = 0,883 (p<0,001) с 95-процентным доверительным интервалом [0,791; 0,937], что подтверждает тесную взаимосвязь торговли и инвестиций с высокой статистической значимостью.

Географический HHI снизился с 2883 (накопленные ПИИ на конец 2022 г.: Сингапур 47,5%, Индонезия 16%, Малайзия 7,8%, Вьетнам 7,5%, Таиланд 6,8%, прочие 14,4%) до 2653 (потоки I кв. 2025 г.: Сингапур 44,3%, Индонезия 18,2%, Вьетнам 9,3%, Таиланд 8,5%, Малайзия ∼8%, прочие ∼11,7%). Снижение на 230 пунктов (−8,0%) подтверждает Н3.

Разложение изменения объема ПИИ в обрабатывающей промышленности 2022→2024: общий рост (national share) = +0,55 млрд, отраслевой эффект = −0,16 млрд, конкурентный сдвиг = +0,55 млрд. Положительный конкурентный сдвиг указывает, что рост обрабатывающей промышленности обусловлен не общим трендом, а специфическими конкурентными преимуществами АСЕАН в высокотехнологичных подотраслях (EV, аккумуляторы, солнечная энергетика), что подтверждает Н4.

Среди внутренних факторов ключевую роль играют избыточные производственные мощности в сталелитейной промышленности, производстве солнечных панелей и электромобилей, стратегия «Сделано в Китае 2025» и политика «двойной циркуляции». К внешним факторам относятся: торговые барьеры США и ЕС, реструктуризация ГЦП после COVID-19, влияние торговых соглашений RCEP и ACFTA.

Обсуждение

Сингапур остается крупнейшим реципиентом китайских ПИИ в АСЕАН, однако его доля снижается (с 47,5% до 44,3% в I кв. 2025 г.). Секторальная структура инвестиций в Сингапур принципиально отличается от остальных стран: доминируют финансовые услуги, холдинговые операции и региональные штаб-квартиры. Сингапур выполняет функцию инвестиционного хаба, через который китайские компании направляют инвестиции в другие страны АСЕАН, что объясняет завышенную долю. Количественная оценка эффекта: доля Сингапура в накопленных ПИИ в АСЕАН за 2018–2024 гг. снизилась на 3,2 п. п., при этом отрицательное расхождение MOFCOM-UBO (−38,5%, см. табл. 4) указывает на то, что значительная часть формально зарегистрированных в Сингапуре китайских инвестиций имеет конечного бенефициара за его пределами.

Индонезия демонстрирует наибольший рост привлекательности для китайских ПИИ (доля выросла с 16% до 18,2%). Ключевым драйвером является никелевая отрасль: запрет Индонезии на экспорт необработанного никеля (2020 г.) привел к масштабным китайским инвестициям в переработку, в том числе в индустриальный парк Моровали (IMIP) — крупнейший в мире никелеперерабатывающий комплекс. Количественная оценка эффекта: реальный валовой внутренний продукт никелеперерабатывающего сектора Индонезии в 2018–2024 гг. вырос почти в 14 раз, доля Индонезии в мировом производстве рафинированного никеля выросла с 12% до 47%, экспорт никелевых продуктов в Китай — с 1,8 до 11,4 млрд долл. (по данным WITS).

Малайзия привлекает китайские ПИИ преимущественно в обрабатывающую промышленность и инфраструктуру. Куантанский индустриальный парк (MCKIP) стал площадкой для китайских металлургических и нефтехимических производств. Количественная оценка эффекта: доля Малайзии в импорте США солнечных модулей выросла с 13,4% в 2018 г. до 19,8% в 2022 г., после введения антидемпинговых пошлин США в 2024 г. (21–271%) — упала до 7,1% в 2025 г. Lim и Kam (2024) предупреждают о рисках деиндустриализации: вертикально интегрированные китайские компании ограничивают участие местных малых и средних предприятий в цепочках поставок.

Вьетнам является ключевым бенефициаром trade rerouting. Файгельбаум и соавторы (2024) и Фройнд и соавторы (2024) количественно подтвердили, что Вьетнам получил наибольший прирост экспортных возможностей среди стран-байстендеров торговой войны США–Китай. Количественная оценка эффекта: доля Вьетнама в импорте США увеличилась с 1,9% в 2017 г. до 4,1% в 2024 г. (+2,2 п. п.); занятость в обрабатывающей промышленности с китайским участием выросла с 0,8 до 1,7 млн человек по данным GSO Вьетнама. Особенностью Вьетнама является высокая доля POE-инвестиций, мотивированных «efficiency-seeking» и обходом тарифов. Доля Вьетнама выросла с 7,5% до 9,3%, однако рост сопровождается нарастающими рисками вторичных тарифов.

Таиланд позиционируется как ключевая площадка для китайских производителей электромобилей. В 2023–2024 гг. BYD, Great Wall Motor, Changan, SAIC и Chery инвестировали в строительство заводов общей мощностью свыше 500 тыс. автомобилей в год. Количественная оценка эффекта: доля китайских брендов в продажах EV в Таиланде превысила 75% в 2024 г.; продажи EV в Таиланде выросли с 9,7 тыс. в 2021 г. до 84,8 тыс. в 2024 г.; занятость в автомобилестроении выросла на 12,4% за 2022–2024 гг. Проблемой является низкая локализация: большинство компонентов импортируется из Китая, что ограничивает мультипликативный эффект.

Полученные результаты дополняют имеющуюся литературу в нескольких отношениях. Парадоксальный результат — одновременный рост секторальной концентрации при снижении географической — указывает на то, что диверсификация происходит не через отраслевое распыление, а через тиражирование однотипных производств в новых странах — модель, которую можно назвать «горизонтальной экспансией в узком секторе». Это согласуется с моделью captive governance Гереффи и соавторов (2005), где головная компания воспроизводит контролируемую структуру в новых локациях, сохраняя upstream-связи с КНР. Практически это проявляется в том, что BYD одновременно открывает заводы в Таиланде и Индонезии, Trina Solar — во Вьетнаме и Малайзии, CATL — в Индонезии и Малайзии, импортируя ключевые компоненты из Китая.

Различие SOE/POE проявляется в секторальной структуре АСЕАН: SOE доминируют в горнодобывающей промышленности и инфраструктуре Индонезии, Лаоса и Мьянмы (ресурсный мотив, толерантность к политриску), POE — в электронике, ритейле и EV Таиланда, Вьетнама, Малайзии (рыночный и efficiency-seeking мотив). Это подтверждает находки Цзинь и соавторов (2021) о сдвиге мотивов после BRI и расширяет их на период после эскалации торговых барьеров.

Выводы

Исследование позволило установить разнонаправленную динамику концентрации китайских ПИИ в АСЕАН: секторальная концентрация усиливается (HHI: 2740 → 2864, статистически значимый рост по бутстрэп-доверительным интервалам) за счет наращивания доли обрабатывающей промышленности, тогда как географическая концентрация снижается (HHI: 2883 → 2653) за счет диверсификации в пользу Индонезии, Вьетнама и Таиланда.

Научная новизна исследования состоит в трех элементах. Во-первых, обнаружена и количественно подтверждена разнонаправленная динамика концентрации китайских ПИИ в АСЕАН-5, идентифицирована как самостоятельная закономерность с проверкой статистической значимости через бутстрэп. Во-вторых, механизм trade rerouting, описанный Фройндом и соавторами (2024) для торговых потоков, расширен на инвестиционные потоки: эконометрическая оценка PPML на панельных данных АСЕАН-10 за 2014–2024 гг. подтверждает значимое положительное влияние тарифных шоков на двусторонние ПИИ (β = 0,341, p<0,01 для шока 2018 г.; β = 0,412, p<0,01 для шока 2024 г.). В-третьих, предложена модель «горизонтальной экспансии в узком секторе» как уточнение классической captive governance Гереффи и соавторов (2005): диверсификация в АСЕАН происходит через тиражирование однотипных производств в новых странах при сохранении upstream-связей с КНР; данная модель воспроизводится на материале EV, аккумуляторов и солнечной энергетики.

Дифференцированные рекомендации для стран АСЕАН-5 направлены на следующее. Сингапуру целесообразно сохранять роль финансового и логистического хаба, развивая привлечение инвестиций в финтех и цифровую экономику, что направлено на компенсацию снижения доли в общем объеме ПИИ. Действия Индонезии могут быть направлены на усиление требований локализации в никелевой отрасли и EV-производстве. Малайзия способна использовать переговорную силу для привлечения инвестиций в высокотехнологичные секторы с одновременным противодействием деиндустриализации. Вьетнаму, как ключевому бенефициару перенаправления торговых потоков, направления развития связаны с диверсификацией секторальной структуры ПИИ за пределы электроники с учетом риска вторичных тарифов США. Действия Таиланда могут быть направлены на развитие местной компонентной базы EV-производства.

Ограничения исследования связаны с агрегированным характером данных MOFCOM (отсутствие подсекторальной детализации по EV/аккумуляторам/солнечной энергетике), остаточной неопределенностью методики корректировки гонконгского транзита (расхождения 29–39% между MOFCOM и IMF CDIS UBO, см. табл. 4) и предварительным характером данных I кв. 2025 г. Дальнейшие исследования могут быть направлены на применение гравитационной модели на проектных данных (AEI China Global Investment Tracker, fDi Markets) для более точной оценки секторальных сдвигов, а также на расширение временного горизонта по мере накопления данных периода действия Соглашения RCEP.

Список использованных источников

1. Колдунова, Е. В. АСЕАН на пути интеграции: достижения, вызовы, дилеммы / Е. В. Колдунова, В. М. Мазырин. — Москва : Аспект Пресс, 2023. — 384 с.
2. Маглинова, Т. Г. Тренды развития прямых иностранных инвестиций в современных условиях / Т. Г. Маглинова // Современная наука в теории и практике. — Москва : Перо, 2019. — С. 21–40.
3. Huld, A. China-ASEAN trade and investment relations / A. Huld // China Briefing. — 2024. — 9 Aug.
4. Statistical Bulletin of China's Outward Foreign Direct Investment 2023 [Электронный ресурс] / Ministry of Commerce of the PRC ; National Bureau of Statistics of China ; SAFE. — Beijing : MOFCOM, 2024. URL: https://fdi.mofcom.gov.cn/EN/go-datatongji-list.html (дата обращения: 03.05.2026).
5. International Monetary Fund. China's Foreign Direct Investment: Inward and Outward // IMF Staff Country Reports. — 2024. — Vol. 2024, Iss. 276, Article A004. — DOI: 10.5089/9798400285998.002.A004.
6. Luo, W. Is the Normalisation of US Tariffs on China Driving the Decoupling from China in Global Value Chains? / W. Luo // The World Economy. — 2026. — Vol. 49, Iss. 3. — P. 494–520. — DOI: 10.1111/twec.70048.
7. Chin, M. Y. ASEAN-4–China FDI and Vertical Intra-Industry Trade Links Amid the US-China Trade War — A Spatial Panel Analysis / M. Y. Chin, S. L. Ong, L. P. Foo // SAGE Open. — 2026. — Vol. 16, Iss. 1. — DOI: 10.1177/21582440251410197.
8. Kelly, B. ASEAN caught between China's export surge and global de-risking / B. Kelly, S. Wester // Asia Society Policy Institute. — 2025. — 17 Feb.
9. Sutherland, D. The Pitfalls of Using Foreign Direct Investment Data to Measure Chinese Multinational Enterprise Activity : working paper / D. Sutherland, J. Anderson. — Durham : Durham University Business School, 2015.
10. García-Herrero, A. Chinese Outbound Foreign Direct Investment: How Much Goes Where after Round-Tripping and Offshoring? / A. García-Herrero, C. Casanova, L. Xia. — BBVA Research Working Paper No. 15/17. — Madrid : BBVA, 2015.
11. Santos Silva, J. M. C. The Log of Gravity / J. M. C. Santos Silva, S. Tenreyro // The Review of Economics and Statistics. — 2006. — Vol. 88, No. 4. — P. 641–658. — DOI: 10.1162/rest.88.4.641.
12. Bénassy-Quéré, A. Institutional Determinants of Foreign Direct Investment / A. Bénassy-Quéré, M. Coupet, T. Mayer // The World Economy. — 2007. — Vol. 30, No. 5. — P. 764–782. — DOI: 10.1111/j.1467-9701.2007.01022.x.
13. Notice of Modification of Section 301 Action от 18.09.2024 // Federal Register. — Document 2024-21217. URL: https://www.federalregister.gov/documents/2024/09/18/2024-21217/ (дата обращения: 20.04.2026).
14. Commission Implementing Regulation (EU) 2024/2754 of 29 October 2024 imposing a definitive countervailing duty on imports of new battery electric vehicles originating in the People's Republic of China // Official Journal of the EU. URL: https://eur-lex.europa.eu/eli/reg_impl/2024/2754/oj (дата обращения: 21.04.2026).
15. ASEAN Investment Report 2024 [Электронный ресурс] / ASEAN Secretariat ; UNCTAD. — Jakarta : ASEAN Secretariat, 2024. URL: https://asean.org/wp-content/uploads/2024/10/AIR2024-3.pdf (дата обращения: 23.04.2026).
16. Coordinated Direct Investment Survey (CDIS) [Электронный ресурс] // International Monetary Fund : official portal. URL: https://data.imf.org/CDIS (дата обращения: 24.04.2026).
17. Direct Investment by Country and Industry, 2024 [Электронный ресурс] // U.S. Bureau of Economic Analysis. URL: https://www.bea.gov/news/2025/direct-investment-country-and-industry-2024 (дата обращения: 26.04.2026).
18. GeoDist Database [Электронный ресурс] / CEPII. URL: https://www.cepii.fr/CEPII/en/bdd_modele/bdd_modele.asp (дата обращения: 28.04.2026).
19. JETRO Global Trade and Investment Report 2024 [Электронный ресурс] / Japan External Trade Organization. URL: https://www.jetro.go.jp/ext_images/en/reports/white_paper/trade_invest_2024.pdf (дата обращения: 30.04.2026).
20. Dunning, J. H. The eclectic paradigm as an envelope for economic and business theories of MNE activity / J. H. Dunning // International Business Review. — 2000. — Vol. 9, No. 2. — P. 163–190.
21. Statistics of Foreign Direct Investment [Электронный ресурс] // The Export-Import Bank of Korea. URL: https://stats.koreaexim.go.kr/en/enMain.do (дата обращения: 06.05.2026).
22. World Development Indicators [Электронный ресурс] // The World Bank Group. URL: https://databank.worldbank.org/source/world-development-indicators (дата обращения: 09.05.2026).
23. World Integrated Trade Solution (WITS) [Электронный ресурс] / World Bank. URL: https://wits.worldbank.org/ (дата обращения: 11.05.2026).
24. World Investment Report 2024 [Электронный ресурс] / UNCTAD. — Geneva : UN, 2024. URL: https://unctad.org/publication/world-investment-report-2024 (дата обращения: 13.05.2026).
25. World Investment Report 2025 [Электронный ресурс] / UNCTAD. — Geneva : UN, 2025.
26. References
27. Koldunova, E. V., & Mazyrin, V. M. (2023). ASEAN na puti integratsii: dostizheniya, vyzovy, dilemmy [ASEAN on the path of integration: achievements, challenges, dilemmas]. Moscow: Aspekt Press. 384 p.
28. Maglinova, T. G. (2019). Trendy razvitiya pryamykh inostrannykh investitsiy v sovremennykh usloviyakh [Trends in foreign direct investment under current conditions]. In Sovremennaya nauka v teorii i praktike [Contemporary science in theory and practice] (pp. 21–40). Moscow: Pero.
29. Huld, A. (2024, August 9). China-ASEAN trade and investment relations. China Briefing.
30. Ministry of Commerce of the PRC, National Bureau of Statistics of China, & SAFE. (2024). Statistical Bulletin of China's Outward Foreign Direct Investment 2023. Beijing: MOFCOM. Retrieved May 3, 2026, from https://fdi.mofcom.gov.cn/EN/go-datatongji-list.html
31. International Monetary Fund. (2024). China's foreign direct investment: Inward and outward. IMF Staff Country Reports, 2024(276), Article A004. https://doi.org/10.5089/9798400285998.002.A004
32. Luo, W. (2026). Is the normalisation of US tariffs on China driving the decoupling from China in global value chains? The World Economy, 49(3), 494–520. https://doi.org/10.1111/twec.70048
33. Chin, M. Y., Ong, S. L., & Foo, L. P. (2026). ASEAN-4–China FDI and vertical intra-industry trade links amid the US-China trade war — A spatial panel analysis. SAGE Open, 16(1). https://doi.org/10.1177/21582440251410197
34. Kelly, B., & Wester, S. (2025, February 17). ASEAN caught between China's export surge and global de-risking. Asia Society Policy Institute.
35. Sutherland, D., & Anderson, J. (2015). The pitfalls of using foreign direct investment data to measure Chinese multinational enterprise activity (Working paper). Durham: Durham University Business School.
36. García-Herrero, A., Casanova, C., & Xia, L. (2015). Chinese outbound foreign direct investment: How much goes where after round-tripping and offshoring? (BBVA Research Working Paper No. 15/17). Madrid: BBVA.
37. Santos Silva, J. M. C., & Tenreyro, S. (2006). The log of gravity. The Review of Economics and Statistics, 88(4), 641–658. https://doi.org/10.1162/rest.88.4.641
38. Bénassy-Quéré, A., Coupet, M., & Mayer, T. (2007). Institutional determinants of foreign direct investment. The World Economy, 30(5), 764–782. https://doi.org/10.1111/j.1467-9701.2007.01022.x
39. Office of the United States Trade Representative. (2024, September 18). Notice of modification of Section 301 action. Federal Register, Document 2024-21217. Retrieved April 20, 2026, from https://www.federalregister.gov/documents/2024/09/18/2024-21217/
40. European Commission. (2024). Commission Implementing Regulation (EU) 2024/2754 of 29 October 2024 imposing a definitive countervailing duty on imports of new battery electric vehicles originating in the People's Republic of China. Official Journal of the European Union. Retrieved April 21, 2026, from https://eur-lex.europa.eu/eli/reg_impl/2024/2754/oj
41. ASEAN Secretariat, & UNCTAD. (2024). ASEAN Investment Report 2024. Jakarta: ASEAN Secretariat. Retrieved April 23, 2026, from https://asean.org/wp-content/uploads/2024/10/AIR2024-3.pdf
42. International Monetary Fund. (n.d.). Coordinated Direct Investment Survey (CDIS). Retrieved April 24, 2026, from https://data.imf.org/CDIS
43. U.S. Bureau of Economic Analysis. (2025). Direct investment by country and industry, 2024. Retrieved April 26, 2026, from https://www.bea.gov/news/2025/direct-investment-country-and-industry-2024
44. CEPII. (n.d.). GeoDist Database. Retrieved April 28, 2026, from https://www.cepii.fr/CEPII/en/bdd_modele/bdd_modele.asp
45. Japan External Trade Organization. (2024). JETRO Global Trade and Investment Report 2024. Retrieved April 30, 2026, from https://www.jetro.go.jp/ext_images/en/reports/white_paper/trade_invest_2024.pdf
46. Dunning, J. H. (2000). The eclectic paradigm as an envelope for economic and business theories of MNE activity. International Business Review, 9(2), 163–190.
47. The Export-Import Bank of Korea. (n.d.). Statistics of Foreign Direct Investment. Retrieved May 6, 2026, from https://stats.koreaexim.go.kr/en/enMain.do
48. The World Bank Group. (n.d.). World Development Indicators. Retrieved May 9, 2026, from https://databank.worldbank.org/source/world-development-indicators
49. World Bank. (n.d.). World Integrated Trade Solution (WITS). Retrieved May 11, 2026, from https://wits.worldbank.org/
50. UNCTAD. (2024). World Investment Report 2024. Geneva: United Nations. Retrieved May 13, 2026, from https://unctad.org/publication/world-investment-report-2024
51. UNCTAD. (2025). World Investment Report 2025. Geneva: United Nations. Retrieved May 15, 2026, from https://unctad.org/system/files/official-document/wir2025_en.pdf